Интим для общего обозрения
Исповедь безработного
тестовый баннер под заглавное изображение
Корень ужаса
Моя жизнь не задалась и получилась трудной не столько по причине внешних обстоятельств (они были ко мне большей частью благосклонны), сколько из-за пристрастно выискиваемых и подмечаемых мною изъянов, разломов и бездн в людских душах. Творившиеся открыто и тайно глумливые несправедливости больно ранили мою чувствительную натуру. Концентрируя внимание на негативе, коллекционируя несовершенства, я негодовал: почему современники — потенциально прекрасные, добрые, сообразительные — не соответствуют своему высокому предназначению, впадают в мелкие грешки и обуреваемы крупными пороками стяжательства, прелюбодеяний, лжи, алчности, не стыдятся демонстрировать ненависть, полыхать злобой?
Чудовищность призванных стремиться (согласно здравому смыслу и Божественному замыслу) к совершенству созданий (или все-таки исчадий?) заставляла подозревать (и прозревать): сии почему-то не спешащие сделаться лучше волшебные существа — в отместку за то, что не все их желания исполняются? — подвергают друг друга и окружающих (в том числе меня) измывательствам, готовы (и лишь ждут часа) извести законную половину, конкурента, соперника. Надо шибко тронуться умом, чтобы выделывать то, что они изобретают…
Отнюдь не сгущаю краски, не изобличаю никого публично, а нащупываю и выковыриваю корень извращения — не теоретический, а действительный, реальный, отвратительный, открывающий: лукавство — норма, жестокость — расхожая данность, даже самые любимые, наидражайшие и близкие, те, кого мним кристальными и незамутненными, ищут и находят радость в оскорблении, унижении и мучительстве не могущих сопротивляться.
Кино и театр, если и покажут подобное, то вскользь, торопясь пройти мимо зловонного напластования, боясь увязнуть в смердящих нечистотах, рисуя и раскапывая могильник шаржированно, гротескно, поверхностно, не всерьез — как в третьей серии «Крестного отца», где высохший старичок ластится к персонажу в исполнении Аль Пачино, а параллельно дает приказ его уничтожить…
Из волонтерской дружины, спасавшей животных в вырубаемых лесах, я при посредстве жены (она приткнула мужа-неумеху-неудачника в учрежденный ее приятелями банк) получил должность референта-аналитика при директоре, который на работе никогда не появлялся.
Если бы клиенты, доверившие сбережения этой финансовой структуре (объективно — шарашкиному проходному двору) видели, в каких условиях, кто и каким образом заботится о преумножении их капиталов, испытали бы шок, бегом помчались бы изымать свои вклады.
Казалось бы, успокоительный шелест купюр (платили сотрудникам в овевающем тишиной, но отнюдь не зевотном заведении немало), отсутствие эмоциональных встрясок и непосредственных контактов с угнетающими психику доверителями (с ними предпочитали общаться дистанционно, так легче было морочить) должны умиротворять самые норовистые амбиции — блаженствуй, благоденствуй, не зарься на непомерные куски, которые застрянут в глотке! Но и в безветренно не штормовой заводи наличествовало (я, во всяком случае, сумел обнаружить) множество поводов огрести огорчительные оплеухи.
С первого взгляда я определил: моя начальница (главный и первый заместитель директора) пребывает в любовной связи с шофером своей персональной гоночной «Ламбаргини». Роскошной дамочке подражали ее сослуживицы — рядовые шикарно наряженные блистающие брильянтами бухгалтерши.
Банк, числившийся не самым крупным, но одним из солиднейших в частном секторе, негласно аккумулировал средства нескольких министерств, пожирал государственные дотации, распределяемые пенсионным фондом, по договоренности с коррумпированным руководством мелких окраинных кредитных контор всасывал их немалые активы, не пренебрегал приношениями средней руки промышленников-бизнесменов — их анонимными взносами манипулировали упомянутые мною амазонки бальзаковского возраста (правда, не столь привлекательные, как изображенные писателем пикантные француженки), прежде не помышлявшие о сногсшибательных дивидендах и королевской жизни, а теперь лихо лапошившие лохов и легально присваивавшие миллионы, а нелегально тырившие миллиарды, они наперегонки загребали деньжищи кто во что горазд, чумея от пролившегося на их седеющие головы золотого дождя. Обвешанные ожерельями, сияющие златом и платиной, они пускались во все тяжкие: покупали особняки, автомобили престижных марок, выезжали в Ниццу и на Сейшельские острова, меняли молодых зазнобарей (в основном из числа охранников), раз в месяц делали подтяжки лиц и утяжки животов и обвисших бедер, выгоняли надоевших, ставших неугодными нищих мужей, не отвечавших возросшим запросам искочевряжившихся нимф…
Макияжное, косметическое, скальпельное омоложение может обмануть (и то лишь ненадолго) самого ухищрителя, но никак не сторонних наблюдателей: дорогостоящие процедуры не отменят возрастного увядания и не преобразят природу интимного влечения: тетки наглядно брюзгли, ветшали, их очевидными слабостями пользовались ухватыватели быстроутекающих выгод…
Банк программируемо уверенным курсом шел к банкротству, разорению, я пытался обратить внимание своих работодателей на грядущий крах и день ото дня шире разверзающуюся бедственность положения, но предотвратить беду было невозможно: до обретавшегося за границей хозяина дозвониться не удавалось, он был недосягаем… И остался недосягаем для правосудия, когда начались судебные тяжбы, разборки, обыски, притянули рыдавших матрон (наделенных правом финансовой подписи), их особняки и авто конфисковали (ради латания зияющих прорех и возмещения опротестованных потерь), бедняжки срочно распродавали нахапанное, не сумевшим откупиться махинаторшам светили внушительные тюремные сроки.
Банальная схема: рассчетливые дальновидные прохиндеи заранее планируют этапы и масштабы хищений и заблаговременно скрываются, отдуваются недалекие халифы на час, нанятые для принесения в жертву.
Экзотическое приключение
Свое экономическое (плюс к уже добытому техническому) образование (впереди ждали еще и педагогическое, и гуманитарное упрочения) я получил благодаря второй жене, дочери владельца вещевого рынка: тесть-заправила предопределил мою переориентацию на купле-продажную стезю, разжег во мне (правда, ненадолго) страсть к наживе и карьерный аппетит.
Ухари торгашеского толка только и делают, что отвешивают друг другу взаимные услуги и подсчитывают проценты ответных реверансов. Меня обязали присягнуть высокому рангу и материальному достатку статусной супруги и ее семейства. Поскольку девчонка мне импонировала, я согласился. Полагая: сделают минимум управителем овощебазы или сторожем продуктового склада, а может, даже приспешником ее папы, важной шишки в системе взаимозачетов, пересортицы, недовеса и недолива, усушки и утруски.
Но амбиции тестя простирались заоблачно: сфера внешних сношений и межгосударственного товарооборота… Я поступил в академию коммерции. Изнывая на лекциях, прикидывал: куда поехать? В Голландию? Сингапур? Мексику? Монголию? Тунис? Лаос? Бирму?
Мною после свадьбы овладела нетерпеливая тяга к перемене мест. Однако условие любого возвышения — постепенность: первый загранбросок должен состояться в страну третьего мира. Непременно отсталую. Чтобы работа не предстала манной.
Меня направили в запредельно нищую провинцию. Поселили (как родственника влиятельного бонзы, то есть не по чину) в резиденции посла. Возили на джипе, за рулем сидел атташе по культуре.
Я держался привольно: шлендрал по улицам, посещал талат — огромный базар, где продавалось и покупалось все (эдакий симбиоз блошиного и колхозного торжищ), бутерброд с колбасой непонятного происхождения стоил в четыре раза дороже рюмки рисовой водки. Бананы не стоили ничего. Ими я и закусывал.
Слух о моем разгильдяйстве достиг высоких командировавших меня сфер, меня отчитали и заткнули в тесный гостиничный номер, запретили покидать резервацию, я, вместе с прочими невольниками торгпредства, стал ездить на работу и обратно в раздолбанном автобусе. Потянулись тягомотные дни. Ни посетить экзотический талат, ни побродить пыльными дорогами средь волов и коз… Из окна своей клетушки я тоскливо смотрел на сиявший ночными огнями раскинувшийся по другую сторону длиннющей реки Меконг Таиланд и мечтал — нет, не о пучине публичных домов и растлительных соблазнов, а просто — о загуле.
Вместе со мной в автобусе подпрыгивала на ухабах смазливенькая секретарша очкастого зава отделом экспорта сельскохозяйственного инвентаря. Я положил глаз на куколку. Мы обитали в схожих каморках, на разных этажах. Она не отвечала на заигрывания, но однажды шепнула: «Вечером к тебе придут». Я не расслышал: она сказала, что придет? Или кто-то придет? На всякий случай приготовился к визиту, купил фрукты и бутылку самогона.
Когда стрелки часов совпали в полуночном соитии — одна по-мужски покрыла другую — понял: подобного слияния с куколкой в ближайшие часы не произойдет. Хватил зловонную стакашку и занюхал пиджачным рукавом. Тут в дверь громко постучали. Явились возивший меня на джипе советник, шифровальщик секретной части (такая есть в каждой дипмиссии) и завхоз посольства. Втроем они, не сговариваясь, ломанулись в ванную (будто собирались принять совместный душ), распахнули шкаф, не поленились откинуть покрывало и заглянуть под кровать. Сунулись даже в чемодан.
Через несколько дней выяснилось, чем вызван досмотр: проворная девчонка закрутила роман со шведом, поставлявшим местным аграриям комбайны, в одном из них он вывез ее в неизвестном направлении.
Меня привлекли к поиску, благодаря чему я получил возможность снова наведаться на базар. И тут уж меня срочно отправили домой, к жене. Наверное, из опасения, что найду беглянку и присоединюсь к ней.